Пёрышко

Эриана, ты снова перепутала списки. Эти счета за осветительные приборы должны лежать в левой папке, а не под эскизами костюмов к Зимней сказке.

Голос Эриксона, доносившийся из глубины кабинета, был густым и спокойным, как хорошо выдержанное вино. Эриана замерла, на мгновение сжав пальцами край тяжелого дубового стола. Она сделала глубокий вдох, глядя на свои бледные ладони, почти сливающиеся цветом с белой бумагой. Синие глаза быстро пробежали по строчкам, выхватывая цифры и печати.

Прошу прощения, Эриксон. Сейчас все исправлю.

Она говорила тихо, но четко. Ее пальцы действовали уверенно, сортируя листы с точностью механизма. Это была та самая собранность, которую она выработала в себе за последний год, словно возводя внутреннюю крепость из дисциплины и порядка. Если окружающий мир разложен по папкам и подписан каллиграфическим почерком, значит, он никуда не исчезнет.

Эриксон вышел из тени книжных шкафов. В свои тридцать два он обладал той статью, которая заставляла людей в театре невольно выпрямлять спины. Он поправил манжеты рубашки и внимательно посмотрел на девушку. Свет от настольной лампы упал на ее волосы, превращая их в сияющий нимб. Белизна ее прядей всегда казалась ему чем-то иномирным, напоминанием о той зимней ночи, когда он нашел ее, замерзшую и потерянную.

Ты слишком много на себя берешь, — заметил он, подходя ближе. — Театр не рухнет, если ты уйдешь на час раньше. Харри скоро проснется в гримерке, а ты обещала сводить его за леденцами.

Эриана вскинула голову, и на ее губах промелькнула слабая улыбка.

Харри не дает мне забыть об обещаниях. Он уже нарисовал карту пути до ближайшей кондитерской.

Она аккуратно закрыла папку. Внутри все еще сидел крошечный, колючий страх: а что, если завтра она проснется и снова не узнает этого человека? Или не поймет, почему этот маленький шумный мальчик называет ее сестрой? Холодный пот коснулся позвоночника, но Эриана привычным усилием воли отогнала наваждение.

Из коридора донесся дробный топот маленьких ножек, прервавший тишину закулисья. Дверь кабинета с грохотом распахнулась, и в комнату влетел четырехлетний вихрь в полосатом шарфе.

Эри! Эриксон! Смотрите, что я нашел за сценой! — Харри сиял, размахивая какой-то золотистой побрякушкой, явно выпавшей из реквизита для новой постановки.

Харри, мы же договаривались не бегать по сцене без присмотра, — строго сказала Эриана, хотя в ее глазах мгновенно растаял лед деловой сосредоточенности. Она присела на корточки, ловя брата в объятия.

Но там был дракон! — восторженно зашептал мальчик, прижимаясь к ее плечу. — Настоящий, из золота! Он уронил это, когда улетал на чердак.

Эриксон усмехнулся, глядя на эту сцену.

Боюсь, наш дракон — это всего лишь пьяный бутафор, который забыл закрыть сундук. Но трофей оставь себе, герой.

Эриана поднялась, придерживая Харри за руку. Ее фигура, подчеркнутая простым, но элегантным платьем, выглядела хрупкой на фоне тяжелых портьер театрального кабинета. Она поправила выбившуюся белоснежную прядь, которая упорно лезла в глаза.

Нам пора, — сказала она, обращаясь к Эриксону. — Завтра я приду пораньше, нужно встретить доставку тканей для занавеса.

Эриксон кивнул, провожая их взглядом до самых дверей. В его взгляде читалось нечто большее, чем просто забота о помощнице, но Эриана старалась этого не замечать. Для нее он был якорем в океане неизвестности, человеком, который дал ей имя и смысл, когда старая жизнь стерлась, как мел с доски.

Питер встретил их прохладным вечерним ветром и мягким светом фонарей, отражающимся в серых водах каналов. Харри весело прыгал через лужи, увлеченно рассказывая о том, какой торт он хочет на свой пятый день рождения. Эриана слушала его, ощущая странный покой. Город казался ей знакомым и чужим одновременно. Иногда какой-нибудь фасад здания или поворот улицы вызывал в сознании вспышку — запах старых книг и мокрого асфальта — но образ тут же рассыпался, не давая зацепиться за правду.

Смотри, Эри! Там огни! — Харри указал на набережную, где у причала стоял роскошный теплоход, украшенный гирляндами.

Вокруг судна толпились люди в дорогих пальто, слышались смех и обрывки джазовой музыки. Эриана невольно замедлила шаг. Что-то в ритме этой музыки, в том, как свет ложился на воду, заставило ее сердце биться чаще.

Они проходили мимо группы мужчин, стоявших у самого спуска к воде. Один из них, высокий, в безупречном темном пальто, резко обернулся, словно почувствовав на себе взгляд. Его лицо, резкое и аристократичное, застыло в изумлении.

Эриана почувствовала, как пальцы Харри сжались в ее ладони. Она хотела отвернуться и ускорить шаг, но ноги словно приросли к брусчатке.

Не может быть... — прошептал незнакомец, делая шаг в их сторону. — Анна? Это ты?

Эриана замерла. Это имя, произнесенное чужим, но пугающе знакомым голосом, ударило ее сильнее, чем ледяной ветер с Невы. Она не знала никакой Анны. Но ее тело отозвалось на этот зов дрожью, которую невозможно было скрыть.

Вы ошиблись, — холодно ответила она, пытаясь вернуть себе привычную маску спокойствия. — Меня зовут по-другому.

Мужчина сократил расстояние между ними в два широких шага. Он смотрел не на ее лицо, а на ее волосы, на ее синие глаза, в которых сейчас плескался настоящий ужас.

Я бы узнал эти глаза из тысячи, — его голос стал тише, в нем послышалась болезненная надежда. — Где ты была весь этот год? Мы все считали, что тебя нет в живых. И кто этот ребенок?

Харри испуганно спрятался за юбку сестры. Эриана почувствовала, как мир вокруг начинает медленно вращаться, теряя четкость. Прошлое, от которого она так старательно отгораживалась папками и графиками, внезапно обрело плоть и кровь, преградив ей путь в самом центре Петербурга.

Я не знаю вас, — почти выкрикнула она, отступая назад. — Пойдем, Харри, скорее!

Она рванулась прочь, почти переходя на бег, не оглядываясь, чувствуя, как паника затапливает сознание. Но в ушах все еще звенел его голос, а перед глазами стояло его лицо. И самое страшное было в том, что где-то в самой глубине ее стертой памяти отозвалось эхо, подтверждающее каждое его слово.