Распутье

Эриана, ты снова забыла закрепить левую подвеску на заднике. Если декорация рухнет на голову ведущему тенору, боюсь, его голос станет еще выше, но радости нам это не принесет.

Голос Эриксона раздался совсем рядом, приглушенный тяжелой бархатной шторой. Эриана вздрогнула, но тут же взяла себя в руки, медленно выдыхая. Она не обернулась, продолжая ловко затягивать узел на толстом канате. Ее пальцы действовали уверенно, хотя в голове на мгновение воцарилась пугающая пустота.

Я помню про подвеску, Эриксон. Просто проверяла натяжение соседнего троса. И тенор в безопасности, обещаю.

Она выпрямилась и повернулась к нему. Белоснежные пряди волос, собранные в строгий хвост, резко контрастировали с темным полумраком закулисья. В свете дежурных ламп ее глаза казались двумя глубокими озерами, в которых отражалась тихая сосредоточенность.

Владелец театра стоял, прислонившись к кирпичной стене, и устало протирал переносицу. В свои тридцать два года он выглядел человеком, который не спал с момента открытия сезона. Его пиджак висел на плечах чуть свободнее, чем обычно, а в волосах прибавилось беспорядочных вихров.

Ты слишком много на себя берешь, — заметил он, пристально глядя на девушку. — Я нанял тебя помогать с бумагами, а не лазить по колосникам. Харри спрашивал, когда ты вернешься. Он опять пытался скормить твою утреннюю кашу коту, утверждая, что это ритуал для вызова привидений.

Эриана невольно улыбнулась. Образ пятилетнего брата, серьезно объясняющего коту основы некромантии, всегда действовал на нее умиротворяюще.

Ему скоро пять. Он считает, что взрослым можно все, даже портить продукты. Я закончу здесь и сразу пойду к нему.

Она шагнула к выходу со сцены, но на мгновение замерла. Холодный сквозняк из открытого окна пронесся по залу, и в этом звуке ей послышался обрывок чужого смеха. Сердце пропустило удар. Эриана судорожно сжала ладони, чувствуя, как внутри нарастает липкий, холодный ужас. Это было похоже на попытку поймать отражение в разбитом зеркале: она знала, что там должно быть лицо, но видела лишь осколки.

Год назад, очнувшись в больнице с волосами цвета первого снега, она не знала даже собственного имени.

Все хорошо? — Эриксон сделал шаг к ней, его рука зависла в воздухе, не решаясь коснуться ее плеча.

Да, просто сквозняк. В Питере сегодня особенно ветрено.

Эриана быстро пошла по коридору, стремясь скрыться в маленькой каморке за сценой, которую они называли гримерной, хотя на деле она служила ей и офисом, и убежищем. На столе лежала кипа счетов и рекламных проспектов. Ей нравилось работать с цифрами и списками. Они были осязаемыми. Они не могли исчезнуть, оставив после себя лишь белую мглу.

Она села на стул и придвинула к себе список инвентаря. Рядом с чернильницей лежал маленький деревянный солдатик — игрушка Харри. Мальчик часто оставлял свои вещи в самых неподходящих местах, словно расставлял маяки, по которым сестра могла бы найти дорогу назад, если снова потеряется в собственной памяти.

Дверь гримерной скрипнула. Эриана подняла голову, ожидая увидеть Эриксона с очередной порцией ворчания о расходах на освещение, но в проеме стоял незнакомец.

На нем было длинное кашемировое пальто, влажное от мелкого петербургского дождя. Мужчина не спешил входить, он просто смотрел на нее с выражением, которое Эриана не могла разгадать. Это не было любопытство или вежливость. Скорее — узнавание, смешанное с глубоким потрясением.

Простите, театр закрыт для посещений до вечера, — спокойно произнесла она, хотя внутри все сжалось.

Мужчина сделал шаг вперед, в тусклый круг света от ее настольной лампы. Его взгляд упал на ее белые волосы, а затем переместился к глазам.

Значит, это правда, — негромко сказал он. Его голос был глубоким и надтреснутым, как старая виниловая пластинка. — Мне говорили, что ты погибла в ту ночь. Но этот цвет... Ты выглядишь так, словно видела саму смерть и она оставила на тебе свой след.

Эриана медленно встала, опираясь ладонями о стол. Ее пальцы дрожали, и она спрятала их в складках юбки.

Мы знакомы? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя в ушах уже начинал нарастать гул, похожий на шум прибоя.

Незнакомец криво усмехнулся и вытащил из кармана помятую фотографию. Он положил ее на край стола и пододвинул к ней.

С фото смотрела девушка с копной иссиня-черных волос. Она смеялась, запрокинув голову, и на ее шее поблескивал кулон в виде серебряной лилии. Глаза на снимке были точно такими же — цвета штормового моря, пронзительными и яркими.

Ты не просто знакома со мной, Эриана, — сказал он, сокращая расстояние между ними. — Ты — причина, по которой я провел последний год в аду. И я пришел за тем, что принадлежит мне.

В этот момент за спиной мужчины появилась высокая фигура Эриксона. Его лицо, обычно мягкое, сейчас превратилось в суровую маску.

Я не помню, чтобы приглашал вас за кулисы, сударь, — ледяным тоном произнес владелец театра, кладя руку на плечо незнакомца. — Уходите, пока я не позвал охрану.

Незнакомец даже не обернулся. Он продолжал смотреть на Эриану, и в его глазах вспыхнуло что-то опасное и торжествующее.

Она не помнит, верно? — обратился он к Эриксону, но вопрос был адресован ей. — Бедняжка. Ты приютил воровку и думаешь, что спас ее. Эриана, скажи ему, где ты спрятала ключ. Ключ, который ты забрала перед тем, как прыгнуть в ту реку.

Эриана почувствовала, как комната начинает вращаться. Фраза о ключе отозвалась резкой болью в висках, вспышкой белого света перед глазами. В памяти на долю секунды всплыл холодный металл в ладони и вкус речной воды на губах.

Я не знаю, о чем вы говорите, — прошептала она, отступая назад, пока не уперлась спиной в стеллаж с костюмами.

Знаешь, — мужчина внезапно подался вперед, перехватывая ее взгляд. — И ты вспомнишь все, когда увидишь того, кто придет следом за мной. Он не будет так терпелив.

Он резко развернулся, сбросив руку Эриксона, и вышел из комнаты, оставив после себя запах дорогого табака и тяжелое, удушливое предчувствие беды.

Эриксон бросился к ней, подхватывая под локоть.

Эриана, дыши. Просто дыши. Ты его знаешь? Ты вспомнила его?

Она подняла на него глаза, полные слез, которые она так старалась не показывать.

Нет, — ответила она правду, которая была страшнее любой лжи. — Но я боюсь, Эриксон. Я боюсь, что то, что я забыла, наконец-то нашло меня.