Амнезия

Щелчок замка отозвался в висках ударом молота. Ворон не стал дожидаться, пока тяжелая древесина поддастся напору с той стороны. Его пальцы, привыкшие к точности за барной стойкой, теперь действовали с лихорадочной скоростью, продиктованной чистым, животным инстинктом выживания.

Он бросился к шкафу. Дерево жалобно скрипнуло, когда он рывком вывалил содержимое нижнего ящика прямо на расстеленную на полу куртку. Черные тетради посыпались грудой, углы переплетов больно впивались в ладони, но он не чувствовал боли. Только холод, растекающийся от позвоночника к конечностям.

Голос за дверью прозвучал снова, тише, но требовательнее.

Ворон, не глупи. Мы не причиним вреда. Нам просто нужно поговорить.

Ложь. В мире, который он помнил — в тесном, пропахшем сыростью и медью мире Валира — слово поговорить всегда предшествовало крику.

Ворон судорожно связал рукава куртки, превращая ее в подобие мешка. Тетради были тяжелыми, они тянули плечо вниз, словно он пытался унести с собой всю свою раздробленную жизнь. Он не смотрел на дверь. Он смотрел на окно. Третий этаж старого фонда. Пожарная лестница находилась в паре метров левее, нужно было лишь перемахнуть через карниз.

Худое тело, изможденное годами, о которых он предпочитал не вспоминать, казалось сейчас невесомым от адреналина. Он распахнул створку. В лицо ударил промозглый питерский воздух, смешанный с гарью и запахом Невы. Ворон перекинул ногу через подоконник, вжимаясь пальцами в мокрый камень облицовки.

За спиной раздался треск — дверь поддалась.

Он не оборачивался. Прыжок на железный настил отозвался в коленях резкой вспышкой боли, но он уже бежал вниз, гремя ботинками по металлу. Спуск занял секунды. Оказавшись в темном колодце двора, Ворон нырнул под арку, сливаясь с тенями. Он знал этот город как карту своих шрамов: каждый тупик, каждый проходной двор.

Ноги сами несли его к бару. Это было единственное место, где у него оставался ключ, и единственное место, где его не стали бы искать в три часа ночи.

Внутри заведения пахло пролитым джином и лимонной цедрой. Ворон проскользнул в подсобку, заперся и сполз по стене, прижимая мешок с тетрадями к груди. Его трясло. Крупная дрожь сотрясала плечи, зубы выстукивали дробь. Он зарылся лицом в ладони, чувствуя, как под пальцами перекатываются неровные бугры старой плоти.

Кандалы. Они снова хотят надеть на него кандалы. Неважно, золотые они или стальные. Если они знают его имя, если они знают о тетрадях — значит, у него больше нет тайника.

Он просидел на холодном полу до рассвета, не смыкая глаз. Каждый шорох за дверью казался ему шагом преследователя. Когда первые лучи серого солнца пробились сквозь узкое окно под потолком, Ворон поднялся. Лицо в тусклом зеркале выглядело маской из пепла: ввалившиеся щеки, лихорадочный блеск в глазах.

Нужно уходить. Снова.

Он дождался открытия первой комиссионки, сдал свои старые наручные часы — единственную ценную вещь, не считая записей, — и на вырученные деньги снял комнату в обшарпанной коммуналке на Обводном канале. Хозяйка, пропитавшаяся запахом дешевого табака и нафталина, даже не взглянула на его дрожащие руки. Деньги вперед — единственный закон, который здесь уважали.

К вечеру он вернулся к своему старому дому, прячась в тени газетного киоска. Он должен был убедиться.

Возле парадной стоял черный внедорожник. Двое мужчин в неброских куртках методично опрашивали соседей. Ворон узнал одного из них по осанке — так стоят люди, привыкшие держать оружие под полой пиджака.

Он резко отвернулся и пошел прочь, прибавляя шагу. Сердце колотилось о ребра, мешая дышать. Те, из прошлой жизни, не считали его мертвым. Они искали его. И что-то в их лицах, в их спокойной уверенности пугало его больше, чем ярость Валира.

В новой комнате было пусто и холодно. Ворон разложил тетради на продавленном матрасе. Сорок восемь черных прямоугольников. Его бумажная память. Он открыл последнюю, перечитал утреннюю запись, сделанную второпях в баре: Они знают.

Он взял ручку и приписал ниже:

Они сказали, что я сгорел. Значит, я был там. С ними.

Вспышка боли пронзила голову. Перед глазами на мгновение возник образ: яркое оранжевое пламя, лижущее железные балки, и нечеловеческий крик, который, как ему казалось, принадлежал не ему. Он схватился за виски, пытаясь удержать видение, но оно рассыпалось искрами, оставляя лишь тошноту.

Ворон поднялся и подошел к окну. Обводный канал в сумерках казался сточной канавой, в которой тонули огни большого города. Он не мог вечно бежать. Его находчивость помогала скрываться в толпе, но теперь, когда его выследили, стены Питера стали сжиматься, превращаясь в еще одну камеру.

В дверь комнаты негромко постучали.

Ворон замер, не дыша. Пальцы инстинктивно потянулись к столовому ножу, оставленному хозяйкой на столе.

Эй, парень, это соседка, проскрипел старческий голос. Там тебе какой-то конверт в щель под входную дверь просунули. На имя Ворона.

Он не двигался несколько минут. Затем, осторожно приоткрыв дверь, поднял с пола плотный бумажный пакет. Внутри не было письма. Там лежал маленький, потертый серебряный жетон на цепочке.

Ворон выронил нож. Металл жетона был холодным, но, едва коснувшись кожи ладони, он словно обжег его. На обратной стороне была выгравирована короткая фраза, которую он не помнил, но которая заставила его горло сжаться в судороге.

Мы никогда не оставляем своих.

Под фразой стояла дата, предшествующая его трем годам ада ровно на один день. Ворон сжал жетон в кулаке так сильно, что края впились в шрамы. Если они нашли его здесь, значит, новая квартира не была спасением. Это была ловушка, которую он захлопнул сам.

Сзади, в темном углу комнаты, скрипнула половица. Он не был здесь один.