Одержимый брат

Грифель с мягким шорохом коснулся плотной бумаги, оставляя уверенную, чуть изогнутую линию. Катя прикусила губу, стараясь поймать ускользающий изгиб старинного фонаря, который в сумерках казался живым существом с чугунной шеей. Вечерняя Москва дышала прохладой, запахом поливальных машин и жареных каштанов из ближайшего ларька. Прохожие смазывались в пестрые пятна, но на ее листе они обретали четкие контуры — стремительные, живые, полные движения.

Катя перевела взгляд на трамвайные пути. Свет фар приближающегося вагона залил асфальт жидким золотом, и она торопливо набросала блик, довольно хмыкнув. Ей всегда нравилось, как обычный город превращается в нечто сказочное, стоит только прищуриться.

Рядом на скамейку кто-то сел. Катя не подняла головы, увлеченно растушевывая тень под лавкой.

Слушай, а у него на рисунке правый глаз ниже левого, — раздался насмешливый мужской голос.

Катя замерла, кончик карандаша завис над бумагой. Она медленно повернулась к незнакомцу. Рядом сидел парень в легком сером пальто, хотя для начала осени было еще слишком тепло. Его лицо оставалось в тени, но глаза странно поблескивали, отражая свет далеких витрин.

Это авторское видение, — парировала Катя, вскинув подбородок. — А подглядывать в чужие скетчбуки вообще-то неприлично.

Парень усмехнулся, и в этом звуке послышался сухой шелест опавшей листвы.

Авторское видение часто служит ширмой для нежелания видеть то, что находится прямо перед носом. Например, то, что этот фонарь стоит здесь уже сто двадцать лет, а тени от него сегодня ложатся совсем не так, как должны.

Катя нахмурилась и посмотрела на фонарь, потом на асфальт. Действительно, вытянутое пятно тени от кованого столба почему-то загибалось в сторону, противоположную свету соседних ламп. Она моргнула. Тень шевельнулась, словно ленивый черный пес, перекладывающий лапы.

Ой, — вырвалось у нее. — Это... наверное, какой-то оптический эффект. Из-за витрин.

Незнакомец поднялся, становясь во весь рост. Он был неестественно худощавым.

Оптический эффект не умеет шептать, Катя.

Девушка вздрогнула. Откуда он знал ее имя? Она точно не подписывала обложку блокнота крупными буквами, а с этим человеком виделась впервые в жизни. Внезапный холодок пробежал по спине, хотя вечер оставался тихим.

Мы знакомы? — она начала медленно собирать карандаши в пенал, стараясь, чтобы пальцы не дрожали.

Пока нет. Но скоро это изменится, — он сделал шаг назад, растворяясь в густеющем сумраке парка. — Советую тебе вернуться домой до того, как погаснут огни. Сегодня ночь обещает быть слишком долгой для тех, кто не любит темноту.

Он ушел так быстро, что Катя даже не успела ничего возрасти. Она осталась одна на скамейке, прижимая скетчбук к груди. Сердце бухало где-то в горле. В голове на мгновение всплыл образ из детства: она стоит на цыпочках в темном коридоре шестого этажа, не решаясь дотянуться до выключателя, пока за спиной сгущается непроглядная тишина двенадцатиэтажной башни.

Глупости, — прошептала она, тряхнув головой, чтобы отогнать наваждение. — Просто странный парень. В Москве их тысячи.

Она встала и направилась к метро. Город продолжал жить своей жизнью: гудели машины, где-то смеялась компания подростков, звенел трамвай. Но ощущение липкого взгляда в спину не исчезало.

Когда Катя спустилась в переход, лампы под потолком подозрительно мигнули. Один плафон с сухим треском погас. Затем второй. Очередь из темноты стремительно догоняла ее, поглощая плитку стен и гранитные ступени. Люди вокруг будто не замечали этого, продолжая идти своим темпом, но для Кати мир начал сужаться.

Она прибавила шагу, почти переходя на бег. Выскочив на платформу, она увидела, как прибывает поезд. Двери открылись с привычным шипением, и Катя ввалилась в вагон, тяжело дыша. Внутри было светло, и это принесло мгновенное облегчение.

Вагон оказался почти пустым. На сиденье в дальнем конце дремал старик, а рядом с дверью стояла женщина с большой сумкой. Катя присела у окна, рассматривая свое отражение в темном стекле туннеля. Она открыла блокнот, надеясь успокоиться привычным занятием, но на последней странице, прямо поверх ее незаконченного наброска фонаря, была выведена жирная черная стрелка.

Она указывала на угол листа, где мелкими буквами, которых Катя точно не писала, было выведено: Не смотри в зеркала.

Поезд резко дернулся и начал сбавлять ход прямо посреди перегона. Свет в вагоне мигнул один раз, второй, а потом погас окончательно, погружая всё в абсолютную, мертвую тишину.

Катя замерла, боясь даже вздохнуть. Она чувствовала, как темнота в вагоне становится густой, почти осязаемой, словно холодная вода, заполняющая пространство.

Из конца вагона, там, где сидел старик, послышался тихий звук. Это не был храп или кашель. Это был звук затачиваемого ножа о камень. Ритмичный. Настойчивый.

И тут же, совсем рядом, прямо над ее ухом, кто-то мягко произнес:

Я же предупреждал, что огни погаснут.

Катя медленно повернула голову к окну. В черном стекле, которое теперь работало как идеальное зеркало, она увидела не свое отражение. На ее месте сидело нечто с длинными, тонкими пальцами, которые медленно перелистывали ее скетчбук.