Признай, что любишь

Я замер, ощущая, как каждая мышца в моем теле превратилась в натянутую струну. В тусклом свете, пробивающемся сквозь щель в шторах, расширенные зрачки Рина казались бездонными колодцами, полными немого отчаяния. Его кожа под моими ладонями мгновенно покрылась мурашками, и этот трепет передался мне, заставляя сердце биться в бешеном, рваном ритме.

Тот, кто стоял за дверью, не просто ошибся номером. Этот тихий, вкрадчивый голос я узнал бы из тысячи, даже если бы меня разбудили посреди самой глубокой ночи. Это был куратор нашей группы, человек, чья педантичность граничила с безумием и который с первого курса невзлюбил мой нрав и привычку ставить дружбу с Рином выше учебного расписания.

Арон, я знаю, что ты там, — раздался за дверью приглушенный, но отчетливый шепот. — И я знаю, что Рин тоже у тебя. Открывай, или мне придется вызвать администратора с запасным ключом. У нас через пять минут сверка по спискам перед завтрашним выездом.

Рин дернулся, пытаясь натянуть на себя край простыни, его дыхание стало всхлипывающим. Я почувствовал, как в груди закипает привычное упрямство. Этот человек всегда пытался контролировать каждый мой шаг, но сейчас он посягал на самое сокровенное. Я не мог позволить ему разрушить этот хрупкий момент, не мог допустить, чтобы страх в глазах Рина превратился в позор.

Тихо, — одними губами произнес я, прижимая палец к его губам.

Я медленно, стараясь не издать ни единого звука, поднялся с кровати. Мое тело, все еще разгоряченное и требующее близости, теперь подчинялось холодному расчету. Я накинул футболку, валявшуюся на полу, и жестом приказал Рину залезть под одеяло с головой.

Секунды растягивались в вечность. Я подошел к двери, чувствуя холод ламината босыми ногами. В голове промелькнула дурацкая мысль, что еще четыре года назад в той душной комнате общежития я бы просто нагрубил в ответ, не заботясь о последствиях. Но сейчас ответственность за Рина перевешивала мою гордость. Если нас застукают в одной постели, его просто сожрут в университете, а я этого не допущу.

Вы ошиблись временем, — сказал я, прижавшись лбом к холодному дереву двери, стараясь придать голосу сонную хрипотцу. — Мы давно спим. Рин плохо себя чувствует, у него поднялась температура после прогулки по набережной Нижнего. Я дал ему таблетку и не собираюсь его будить ради вашей сверки.

За дверью наступила пауза. Я буквально кожей чувствовал подозрение, исходящее от куратора. Я представил, как он стоит там, поправляя свои нелепые очки, и сверлит взглядом номер на двери.

Температура? — переспросил он с явным сомнением. — Арон, ты же понимаешь, что я обязан проверить состояние каждого студента? Если он болен, я должен вызвать врача.

Я стиснул зубы так, что челюсть свело судорогой. Моя забота о Рине всегда шла бок о бок с желанием оградить его от всего мира. Я помнил, как в шестнадцать лет загораживал его собой от насмешек старшекурсников, и сейчас чувство было точно таким же, только глубже, сильнее, опаснее.

Врач не нужен, — отрезал я, намеренно понизив тембр голоса до угрожающего. — Ему нужен покой. Придете утром. Если вы сейчас начнете ломиться в дверь, я напишу докладную о превышении полномочий и нарушении личного пространства студентов в ночное время. Вы знаете, я это сделаю.

Моя репутация скандалиста и человека, который не боится идти против правил, наконец-то сослужила хорошую службу. За дверью послышалось недовольное сопение. Куратор что-то проворчал себе под нос, вероятно, проклиная тот день, когда решил поселить нас вместе.

В семь утра на завтраке в холле, — бросил он напоследок. — И чтобы Рин был в состоянии идти. Иначе я сниму вас обоих с экскурсии.

Шаги за дверью начали удаляться. Я стоял, не шевелясь, пока последний звук каблуков не стих в конце коридора. Только тогда я позволил себе выдохнуть. Обернувшись, я увидел, как Рин медленно выбирается из-под одеяла. Его волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь торчали в разные стороны, а в глазах все еще плескалась тревога.

Он ушел? — шепотом спросил он, приподнимаясь на локтях.

Да, — я вернулся к кровати и сел на край, чувствуя, как адреналин постепенно сменяется сосущей пустотой. — Опять пытался строить из себя главного.

Рин потянулся к моей руке и осторожно сжал мои пальцы. Это мимолетное движение, полное нежности и благодарности, заставило мое сердце болезненно сжаться. В тусклом свете города его лицо казалось фарфоровым, и я снова ощутил тот самый укол страха, который преследовал меня с нашей первой встречи. Страх, что однажды я не смогу его защитить. Что обстоятельства окажутся сильнее моего упрямства.

Арон, ты весь дрожишь, — заметил он, подаваясь вперед.

Это не от страха, малыш, — усмехнулся я, стараясь вернуть разговору привычный тон, хотя внутри все еще бушевал пожар. — Просто этот индюк прервал нас на самом интересном месте.

Я посмотрел на его обнаженные плечи, на мягкие линии тела, которые только что были в моей власти. Напряжение, которое мы пытались скрыть за бытовым страхом перед куратором, никуда не делось. Оно просто трансформировалось, стало острее. Я снова почувствовал, как желание затапливает сознание, но теперь к нему примешивалась горечь осознания нашей уязвимости.

Мы в Нижнем всего на три дня, — тихо сказал Рин, глядя куда-то в сторону окна. — Может, стоит повременить? Если он вернется...

Я перехватил его подбородок, заставляя посмотреть мне в глаза. В этот момент я был готов на все, чтобы он перестал думать о кураторе, о списках, об этой душной экскурсии.

Ты боишься его? — спросил я, чувствуя, как во мне снова просыпается собственнический инстинкт. — Или ты боишься того, что происходит между нами прямо сейчас?

Рин замолчал, закусив губу. Я видел, как в его голове идет борьба. Он всегда был более правильным, более осторожным. Но четыре года жизни в одной комнате, четыре года моих подколок, за которыми скрывалась одержимость, не могли пройти бесследно.

Я не боюсь, — наконец произнес он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала твердость. — Просто я не хочу, чтобы у тебя были проблемы из-за меня. Как всегда.

Я притянул его к себе, вжимаясь лицом в изгиб его шеи. Запах его кожи, смешанный с ароматом отельного мыла, кружил голову.

Мои проблемы — это мое дело, — прошептал я. — Твое дело — быть рядом. Слышишь?

Я снова повалил его на подушки, нависая сверху. Но на этот раз мои движения были лишены прежней нетерпимости. Я действовал медленно, почти филигранно, исследуя его тело так, словно видел его в первый раз. Мои губы нашли его ухо, и я почувствовал, как он снова вздрагивает, подчиняясь моему ритму.

Ночь за окном казалась бесконечной, а огни города — далекими искрами чужой жизни. Мы были здесь, в этой тесноте, запертые между страхом разоблачения и невыносимой жаждой друг друга. Я чувствовал, как Рин подается мне навстречу, как его руки находят мои плечи, цепляясь за меня, как за единственную опору в этом шатком мире.

Вдруг снизу, с улицы, донесся резкий звук тормозов и громкий крик, а следом — звук разбитого стекла. Рин вздрогнул и замер. Я почувствовал, как его тело под моим снова сковывает напряжение. Но это был не просто шум ночного города. Из коридора снова послышались быстрые, суетливые шаги, и кто-то громко забарабанил в соседнюю дверь.

Пожарная тревога! Всем покинуть здание! — закричал чей-то голос в коридоре, сопровождаемый резким, режущим слух звоном сигнализации.

Я замер, глядя на Рина. Свет в коридоре замигал, проникая под нашу дверь, и в этом пульсирующем сиянии его лицо выглядело мертвенно-бледным. Наше время в этом номере, наше уединение, к которому мы шли четыре года, рассыпалось в прах под этот оглушительный вой.

Одевайся, — скомандовал я, чувствуя, как внутри все обрывается от ярости и предчувствия чего-то неизбежного. — Быстро!

Рин лихорадочно начал искать свою одежду в темноте, а я подошел к окну. Внизу, на парковке, я увидел не пожарные машины, а два черных внедорожника, перегородивших выезд. Люди в темной форме быстро выходили из машин, направляясь к главному входу. Это была не пожарная тревога. Это была облава. И что-то подсказывало мне, что искали они вовсе не нелегальных постояльцев.