Признай, что любишь

Не та комната! Проваливайте! — рявкнул я, не меняя положения и прижимая Рина к себе так сильно, что чувствовал каждый удар его перепуганного сердца.

Мой голос прозвучал неожиданно грубо и властно, заполнив небольшое пространство номера и, кажется, просочившись сквозь щели в коридор. За дверью на мгновение воцарилась тишина. Потом послышалось невнятное бормотание, шарканье подошв по дешевому ковролину и, наконец, удаляющийся хохот. Опасность миновала, но напряжение в комнате никуда не исчезло. Оно лишь сменило свою природу, став из тревожного — невыносимо густым и тягучим, как липовый мед.

Я почувствовал, как Рин под моими руками начал медленно выдыхать, расслабляясь. Его пальцы, до этого судорожно сжимавшие обивку матраса, соślизнули вниз. Я не дал ему опомниться. Пользуясь тем, что он все еще дезориентирован, я перехватил край его кофты и мягким, но решительным движением потянул ткань вверх.

Подожди... Арон, — его протест был скорее привычкой, чем реальным желанием остановить процесс.

Я проигнорировал его слова, освобождая его от ненужной одежды. Серебристые пряди моих волос коснулись его плеча, когда я склонился ниже, рассматривая его в тусклом свете, пробивающемся сквозь занавески. Нижний Новгород за окном постепенно погружался в сон, и только мы в этом маленьком мире продолжали свою лихорадочную игру.

Малыш, сколько бы ни смотрел на тебя, а ты становишься все красивее, — произнес я полушепотом.

Эти слова были чистой правдой. Глядя на него сейчас, я на мгновение вспомнил тот первый день в общежитии, когда шестнадцатилетний мальчишка с испуганными глазами зашел в нашу общую комнату с огромным чемоданом. Тогда я только подшучивал над ним, чтобы скрыть, как сильно у меня сводит дыхание от одного его вида. Сейчас, спустя четыре года, привычное желание подколоть уступило место почти болезненному восхищению.

Рин густо покраснел. Его щеки вспыхнули, и он тут же попытался отвернуться, зарывшись лицом в подушку, чтобы скрыть свое смущение. Я тихо усмехнулся. Его скромность всегда меня забавляла и заводила одновременно. Мои ладони, привыкшие к тяжелым весам в спортзале, сейчас действовали с предельной осторожностью, едва касаясь его бархатистой кожи.

Не прячься от меня, — я аккуратно перехватил его запястья и, приложив немного усилий, заставил его перевернуться на живот.

Рин коротко охнул, уткнувшись лбом в смятую простыню. Я навис над ним, чувствуя, как по венам разбегается жар. Мои пальцы прошлись по его позвоночнику, заставляя его тело мелко дрожать. Я слегка приподнял его бедра, фиксируя в этом уязвимом и откровенном положении, полностью подчиняя его своей воле. В этот момент я ощущал себя владельцем редчайшего сокровища, которое наконец-то оказалось в моих руках без остатка.

Эта ночь будет только моей, слышишь? — голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо. — Только ты и я.

Я чувствовал, как упрямство, которое вело меня все эти годы через ссоры, общие завтраки и неловкое молчание, достигло своего пика. Я больше не хотел быть просто другом или соседом по комнате. Я хотел вытравить из него любые сомнения в том, кому он принадлежит. Моя рука медленно спускалась ниже, лаская внутреннюю сторону его бедра, и я слышал, как его дыхание сбивается на рваный ритм.

Арон... пожалуйста, — пробормотал он в подушку.

Я не понял, чего в этом «пожалуйста» было больше: мольбы остановиться или требования продолжать. Но я знал Рина лучше, чем кто-либо другой. Я знал, что за его робостью скрывается такая же жажда близости, которую он просто не решался озвучить. Моя забота о нем сейчас переросла в нечто первобытное — я хотел дать ему все то удовольствие, о котором сам мечтал долгими ночами в общежитии, слушая его мерное сопение на соседней кровати.

Я коснулся губами его лопатки, оставляя обжигающий след. Мои губы двигались медленно, исследуя каждый сантиметр его спины, пока руки продолжали сводить его с ума. Я видел, как напрягаются мышцы на его теле, как он выгибается в пояснице, невольно подаваясь навстречу моим пальцам. Его сопротивление окончательно сломалось, сменившись безмолвным ожиданием того, что последует дальше.

Тишина комнаты нарушалась только нашими вдохами и шорохом постельного белья. Я чувствовал себя на вершине мира. Все те годы, что я скрывал свою одержимость за маской безразличия или язвительности, теперь казались лишь долгой прелюдией к этой минуте. Я наклонился к его уху, обжигая кожу горячим дыханием.

Ты же знаешь, что я никогда не отпускаю то, что считаю своим, Рин? — прошептал я, прежде чем коснуться губами самой чувствительной зоны за его ухом.

Рин издал звук, который был наполовину стоном, наполовину всхлипом. Его пальцы вонзились в подушку, сжимая ее так сильно, что костяшки побелели. Я почувствовал, как во мне нарастает триумфальное чувство. Он был здесь, полностью в моей власти, в этом тесном номере отеля в Нижнем Новгороде, и вся его прошлая нерешительность больше не имела значения.

Я чуть сильнее сжал его бедра, заставляя его плотнее прижаться к матрасу. Мое тело, разгоряченное и напряженное, требовало разрядки, но я намеренно медлил, наслаждаясь каждым мгновением его капитуляции. Я хотел, чтобы он запомнил это ощущение — когда границы стираются и остается только тягучее чувство принадлежности другому человеку.

Внезапно в коридоре снова послышались звуки. На этот раз это были не пьяные соседи, а негромкий, четкий стук каблуков, который остановился прямо перед нашей дверью. Рин мгновенно задеревянел под моими руками. Его плечи дернулись, и он попытался высвободиться из-под моего захвата.

Арон, там кто-то стоит... — его голос был едва слышным, полным паники.

Я замер, прислушиваясь. С той стороны двери воцарилась подозрительная тишина, нарушаемая лишь едва уловимым шорохом, словно кто-то прижался ухом к замочной скважине. Мое сердце пропустило удар — это определенно был не Серега и не случайный прохожий. Кто-то намеренно выслеживал нас.

Я почувствовал, как внутри все похолодело от внезапного осознания того, кто это мог быть. Если нас поймают в таком виде, это разрушит все, что мы так тщательно выстраивали. Но мое упрямство никуда не делось. Я не позволил Рину сдвинуться ни на сантиметр, крепче прижимая его к постели одной рукой, пока вторая медленно тянулась к выключателю ночника.

Стук повторился, на этот раз тихий, настойчивый и пугающе знакомый. Любое движение могло выдать наше присутствие, но оставаться в этой позе было равносильно признанию. Рин смотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых читался не просто страх, а настоящий ужас перед разоблачением. За дверью раздался тяжелый вздох и шепот, от которого у меня по спине пробежал мороз.