Врата: Солдат и Апостол.

Юджи Итами смотрел на свои руки, перепачканные темной пылью потустороннего врага и собственной кровью. Сапфир на пальце Рори более не сиял, но он словно впитал в себя часть того холодного, запредельного света, став глубоким и непроницаемым, как океан в безлунную ночь.

Сирены выли всё ближе. Ослепительные лучи поисковых прожекторов уже плясали на верхушках старых кленов, рассекая остатки магического тумана. Итами понимал, что через пару минут сад Киёсуми будет оцеплен, а его самого, окровавленного и в растерзанном мундире, заставят давать объяснения, которые не впишутся ни в один официальный рапорт.

Нам пора уходить, Юджи, — Рори коснулась его плеча.

Она выглядела на удивление бодрой. Изрезанное кружево её платья и копоть на щеках лишь подчеркивали её пугающую, нечеловеческую красоту. В глазах апостола всё еще догорали угли битвы, и это пугало Итами гораздо сильнее, чем перспектива трибунала.

Куда? — хрипло спросил он, прижимая раненую руку к груди. — Весь район перекроют. Если нас увидят вместе в таком виде, завтра об этом узнает не только штаб, но и премьер-министр.

Рори озорно усмехнулась и, не говоря ни слова, перехватила свою алебарду поудобнее. Она обхватила Юджи свободной рукой за талию, прижимая его к себе.

Держись за свою невесту крепче, капитан, — прошептала она ему на ухо, и её дыхание обожгло кожу. — Сегодня мы пропустим скучную часть с полицией.

Прежде чем Итами успел возразить, она с силой оттолкнулась от земли. Мир на мгновение превратился в калейдоскоп из смазанных огней Токио, темных крон деревьев и черного зеркала пруда. Ветер ударил в лицо, выбивая из легких остатки воздуха. Рори двигалась с грацией и мощью, недоступной простым смертным, перепрыгивая через каменные ограды и декоративные фонари так легко, словно они были игрушечными.

Когда его ноги снова коснулись твердой поверхности, они оказались на крыше жилого комплекса, возвышавшегося над садом. С высоты птичьего полета панорама происходящего внизу казалась декорацией к фильму о катастрофе: десятки синих и красных маячков пульсировали у входа в парк, а цепочки солдат в камуфляже уже начали прочесывать аллеи.

Ты видел, что это было? — спросил Юджи, пытаясь унять дрожь в коленях и глядя на то место, где разверзся разлом. — Та тварь... она сказала, что плата принята.

Рори подошла к краю крыши. Ветер трепал её волосы, и в лунном свете она казалась древним изваянием, сошедшим с пьедестала. Она долго смотрела на свои тонкие пальцы, на которых теперь красовалось кольцо.

Границы между мирами стали тонкими, Юджи, — медленно произнесла она. — Война с Зордалем закончилась, но она пробудила силы, которые спали тысячелетиями. Твое кольцо... оно было просто камнем. Но в момент, когда ты, стоя на пороге смерти, предложил мне вечность, оно стало якорем.

И в этот якорь кто-то вцепился с той стороны? — Итами поморщился, когда прилив боли от раны стал почти невыносимым.

Рори обернулась. Ирония исчезла с её лица, оставив лишь холодное любопытство бессмертного существа.

Ты принес клятву Апостолу Смерти. В другом мире это контракт, который подписывают кровью. Здесь это вызвало резонанс. Тени, с которыми мы сражались, были лишь стервятниками, прилетевшими на запах этой силы. Но тот, кто говорил в конце... он был изначальным.

Итами тяжело опустился на бетонную поверхность крыши, не заботясь о чистоте своих брюк. Его план на романтический вечер окончательно превратился в кошмар национального масштаба. Он достал из кармана уцелевшую пачку сигарет, но она была насквозь пропитана влагой и какой-то липкой субстанцией.

Знаешь, Рори, я просто хотел обычной свадьбы, — тихо сказал он, глядя на небо. — С тортом, дурацкими тостами моих коллег из разведки и, возможно, недельным отпуском где-нибудь у моря. Без богов, дремучих пророчеств и дыр в пространстве.

Обычное — это для обычных людей, капитан, — она присела рядом с ним, положив голову ему на плечо. — Ты же выбрал меня. А я никогда не была обычной.

Юджи горько усмехнулся. Ему вспомнился тот момент под мостом, когда сапфир вспыхнул в его руке. Он чувствовал, что кольцо всё еще пульсирует. Оно грело его кожу, но этот жар был неестественным, он словно вытягивал из Итами силы, передавая их артефакту.

Внезапно снизу, со стороны сада, донесся звук, который заставил обоих вздрогнуть. Это не был крик или взрыв. Это был низкий, вибрирующий гул, от которого задребезжали стекла в окнах небоскреба.

Итами вскочил на ноги, пренебрегая болью. Он увидел, как над парком Киёсуми небо начало сворачиваться в воронку, но в этот раз она не была синей или черной. Она была золотистой, сотканной из миллионов переплетающихся нитей света.

Это не тени, — прошептала Рори, и в её голосе впервые прорезался страх. — Это посланцы другого Апостола. Кажется, Эмрой не единственный бог, который решил претендовать на этот брак.

В центре золотого вихря начала формироваться фигура. Она была огромной, полупрозрачной и держала в руках весы, которые медленно склонялись в одну сторону.

Юджи почувствовал, как кольцо на пальце Рори и его собственная рана отозвались синхронной вспышкой боли. Он понял, что голос из портала не лгал. Плата действительно была принята, но условия сделки только начали раскрываться.

Капитан, — Рори крепко сжала его ладонь, — если они заберут тебя сейчас, я сожгу оба мира. Обещаю.

Итами хотел ответить, но золотой свет залил крышу, полностью лишая его зрения, а в голове прогремел голос, напоминающий звон тысячи колоколов:

Приготовьте дары. Судья требует свидетельства.

Когда зрение начало возвращаться к Юджи, он обнаружил, что они с Рори больше не на крыше в Токио. Под его ногами была не бетонная плита, а бесконечное поле бесцветных цветов, уходящее за горизонт там, где небо сходилось с белой пустотой. И перед ними стоял человек в простых белых одеждах, чье лицо постоянно менялось, принимая черты всех людей, которых Итами когда-либо знал.

Добро пожаловать в Преддверие, — произнес незнакомец, и его голос был голосом погибших товарищей Юджи. — Прежде чем вы станете единым целым, вы должны доказать, что ваша связь ценнее, чем баланс жизни и смерти.

Итами почувствовал, как его рука, сжимавшая ладонь Рори, начинает неметь, а сама фигура апостола медленно растворяется в этом белом мареве, оставляя его одного.